В конце XIX — начале XX века с наступлением эпохи позитивизма в психологию все настойчивее начинают проникать идеи, ориентированные на классическую научность, то есть на точное описание и эксперимент. Все отчётливее проявляется ориентация на ценности, сложившиеся в европейских естественных науках. Но что в нашей психике является точно наблюдаемым? Какой её элемент мы могли бы точно регистрировать? Ведь все внутреннее, что собственно мы называем психическим, слишком субъективно, текуче и неустойчиво, чтобы стать предметом научного исследования.

В начале XX века возникает новое направление в психологии, полемически настроенное против современной ему науки, которая была прежде всего психологией сознания. Какие же возражения выдвигались против психологии сознания? Одно из них направлено против «субъективных» методов исследования, к которым прежде всего относился метод самонаблюдения (интроспекции). Интроспекция кажется совершенно непостоянной и невоспроизводимой, поэтому ненадёжной и неустойчивой, как и её предмет — сознание. Остаётся только отказаться от столь нестабильного предмета исследования. Но что же останется?

Останутся внешние проявления внутреннего, воздействия среды на организм, которые мы можем регистрировать. Это с одной стороны. А с другой — собственно поведение, реакции организма на эти воздействия. Поэтому и психология эта была названа наукой о поведении, изучающей поведение, — бихевиоральной, то есть поведенческой. Изучать можно только то, что наблюдаешь, а значит — только поведение.

Итак, бихевиоризм появляется в рамках движения за объективность психологических методов и ратует за получение надёжных и объективных данных о человеке, стремясь перевести психологию в разряд строгих и точных наук. В таком случае оказалась нужна теория, на базе которой можно строить эксперимент и описание эмпирических фактов. И такая теория скоро нашлась. Точнее говоря, как впоследствии оказалось, соответствующая психология уже давно существовала.

Эта психология начала своё существование в России ещё ранее — с первых работ по физиологии И. П. Павлова. А ещё раньше, как уже говорилось, основные идеи такой психологии были сформулированы в философии Р. Декарта и затем получили резонанс в западноевропейском мышлении. Декарт разделил тело и душу, а затем в контексте развития идей материализма психологические идеи формируются в онтологическом ракурсе телесности. Эти же идеи развивает в России И. М. Сеченов. Но именно у И. П. Павлова они превращаются в полноценный предмет научного исследования. Описание И. П. Павловым механизмов образования условной связи на животных открыло новую эру не только в физиологии, но и в психологии. Теперь появляется совершенно новая, объективная психология животных.

Именно на этой исследовательской схеме И. П. Павлова начинает строиться новое направление американской психологии, основным материалом для которого стали животные, а задачей американского бихевиоризма — изучение процессов научения у животных.

Особый интерес к животным идёт от убеждения психологов в том, что результаты исследований с ними впоследствии можно будет перенести на описание, объяснение и управление поведением человека. Более того, после длительного изучения особенностей научения у животных и открытия ряда закономерностей все настойчивее делается вывод о том, что их можно будет перенести и на человеческое поведение, поскольку кажется, что не должно существовать качественных различий между поведением животного и поведением человека. Согласно основной исследовательской идее бихевиоризма развитие животного мира состоит в количественном росте и усложнении все того же самого процесса связи между стимулом и реакцией. И тогда человеческий интеллект есть только дальнейшее развитие количественного роста психических способностей животных.

Интересно, что бихевиористы всё же неявно ориентируются на интеллект. Для них отличие человека от животного состоит прежде всего в различии уровней интеллекта, как будто интеллект и составляет сущность психики. В этом смысле бихевиоральная схема исследования является, хотя это кажется парадоксальным, специфической проекцией человеческого сознания на поведение животных. То, что исследовательская схема «стимул — реакция» — сложный продукт человеческого сознания и определённая психотехническая форма европейской культуры, мы увидим в дальнейшем. Вначале попытаемся ответить на другой вопрос.

Почему всё-таки бихевиористы считали, что психологические закономерности обязательно вначале должны быть получены на животных? Понятно, что сама техника эксперимента не очень подходит для человека, поскольку нужна по возможности полная свобода варьирования переменными, введение в эксперимент экстремальных ситуаций, например приводящих к смерти и прочее. В этом отношении психология как бы пошла по линии медицины, стала ориентироваться на медико-биологическую традицию, внутри которой вначале опыты ведутся на животных и только уже потом повторяются с человеком. Если ранее Декарт не допускал у животного существования души, то теперь бихевиористы совсем отказались от исследования души, и те факты, которые раньше рассматривались как душевные явления, стали рассматриваться как телесные реакции. В бихевиоризме, так же как в психоанализе, на первый план выходит проблема тела, которая встаёт уже совершенно по-иному, чем ранее.

Но были и другие причины. Одна из них — это новоевропейское представление о единстве и непрерывном развитии объективного мира. С точки зрения этой методологии животные устроены проще, поэтому необходимо начинать изучение психики с них. Согласно гносеологическим принципам, берущим своё начало от Декарта, всегда нужно начинать познание, разложив объект на простейшие, далее неразложимые элементы.

Есть и ещё одна причина, объясняющая такой методический шаг и позволяющая его понять с совершенно другой стороны. Для бихевиоризма важно то, что человек делает, а не то, что он говорит или думает. Отсюда и неприятие психологии сознания с её интроспективными методами. Здесь результаты, опирающиеся на такой метод исследования, различаются в зависимости от субъекта наблюдения. Ведь все люди разные, у каждого человека своё содержание сознания и свои наблюдательные способности. Следовательно, такой метод не допускает никакой объективной точки отсчёта, никакой объективной регистрации данных. Другое дело — объективная регистрация непосредственных реакций. Но человек для такой объективной регистрации мало подходит. Он слишком много говорит, слишком много думает и действует чаще не непосредственно, а сначала подумает. Да и делает часто не то, что ему хочется, и говорит не то, что думает. А бихевиорист как настоящий учёный доверяет только действию. Так что человек, с этой точки зрения, существо странное и сложное. А вот животные подходят для такого исследования. У них нет самосознания, и они реагируют непроизвольно и непосредственно.

И в этом смысле совершенно не случайно, что бихевиоризм выбрал животных в качестве объекта исследования. Это не просто принцип объективного исследования, но также и принцип недоверия к сознанию. Это уже экспликация в исследовательской стратегии сознательной установки, не доверяющей тому, что люди теперь думают о себе и что они говорят. А вскоре обнаруживается, что нельзя доверять даже тому, что человек делает. Реакцией на такое фундаментальное понимание как раз и является бихевиоризм. В этом отношении вполне заслуженно можно поставить памятник собакам, лягушкам и прочим представителям животного мира, хотя они, конечно, в этом не нуждаются. Это необходимо людям. Поскольку именно на животных, на этом «лабораторном материале» люди начинают исследовать и понимать свою природу, проецируя на «братьев меньших» свои схемы жизнедеятельности и сознания. Благодаря этому человек открывает нечто новое в себе, достигает определённого самоосознания и через это возвращается к себе. Вслед за открытием животного в себе происходит открытие в себе живого, оживление себя, возрождение и открытие человеческого в человеке.

Такое фундаментальное понимание характерно не только для бихевиоризма. С аналогичной ситуацией мы встречаемся и в психоанализе — другом направлении новейшей психологии, казалось бы совершенно противоположном бихевиоризму. Там тоже существует принцип недоверия к сознанию, а доверия бессознательному как чему-то более объективному (или собственно объективному). В психоанализе тоже есть удобный «объективный» объект исследования. Это больные неврозами, в основном истерией, неврозом навязчивых состояний и некоторые другие. У них работа бессознательного может наблюдаться в более чистом виде, чем у среднего человека. Именно в таких «экспериментальных» психических состояниях распавшееся сознание (или бессознательное) обнаруживает свои элементы и свою структуру. И здесь также аналитик открывает сначала зверя в человеке, здесь также происходит продвижение к более непосредственному, бытийному сознанию, продвижение от неживого мышления к живому самоосознанию.

Другими словами, и бихевиоризм, и психоанализ — это движение в одном направлении, хотя и разными путями, это движение к одной цели. Психоанализ предполагает путь изнутри сознания человека, а бихевиоризм — извне проявлений человеческого сознания. И это родство двух психотехник имеет общий корень — ассоциативную психологию, опирающуюся на психотехнику организации ассоциативной связи, которая, с одной стороны, объективировалась вовне, в психотехническую схему «стимул — реакция», а с другой — трансформировалась в технику осознания (посредством воспоминания).

Но в противоположность психоанализу бихевиоризм с самого начала ориентировался на классическую научность, точнее, на новые её критерии, введённые позитивизмом. Европейская же наука всегда была связана с техникой и ориентирована на неё. Поэтому бихевиоральная психология, изначально неявно ориентированная на технику, затем превращается в настоящую рефлектированную психотехнику.

Как затем оказалось, эта техника уже давно существовала и работала в культуре. И вот теперь она появилась в рефлектированном виде. Теория здесь довольно проста. Совокупность фактов, которая связана с поведением, разбивается на два класса: стимулы и реакции. Именно эти элементы мы можем фиксировать, измерять или оперировать ими. Например, стимул, обозначающий любое физическое воздействие среды на организм, может быть зафиксирован, его можно также произвольно изменять, варьировать и наблюдать, как влияет изменение этого стимула на реакцию организма. В рамках таких представлений в психологии были получены закономерности, которые могут быть интересны для нас и сегодня.

Термины «реакция», «реактивность» уже давно использовались в медицине, а затем и в физиологии, они не новы и имеют свою историю до их использования в психологии. Но ещё раньше они были элементами схемы ассоциативной связи, эта схема была психотехнической схемой организации работы сознания, создания ассоциативных связей. Затем появляется ассоциативная психология как научный предмет. Здесь отношение стимула и реакции есть внутреннее отношение, связь элементов сознания. И вот теперь, наконец, эти внутренние отношения проецируются вовне, и появляется исследовательская схема «стимул — реакция» как отражение тесного взаимодействия организма и среды.

Психотехника реактивности и зависимости от стимула

В своё время основатель бихевиоризма Дж. Уотсон поставил перед психологией две задачи. Первая состоит в том, чтобы определить реакцию, которую данный стимул может вызвать. Вторая, тоже в конечном счёте психотехническая, — противоположна первой. Допустим, нам дана некоторая реакция, а необходимо определить стимул, который её вызывает. Итак, все та же психотехническая схема (стимул — реакция), тот же принцип реактивности. Что же здесь неявно утверждается? Выдвигается положение, что всякое поведение является реакцией и, соответственно, эта реакция возникает на определённый стимул. Всегда с точки зрения этой психотехнической схемы должен существовать стимул. Теперь она становится схемой, с одной стороны, онтологической, то есть описывающей картину реальности как взаимодействие стимулов и реакций, а с другой — это также схема познания реальности и оперирования ей. Предписание поиска за каждой реакцией стимула, который её вызывает, или стимула, на который она отвечает, есть методическое предписание к психологическому познанию. По сути дела подчёркивается: всегда, за каждой реакцией, чтобы её понять, ищи стимул, на который она отвечает.

Дальнейшие исследования показали, что наше поведение во многом действительно реактивно, а в более глубоком смысле — реактивно вообще. И, соответственно, эта направленность мышления, эта психотехническая форма мышления оказывается продуктивной и адекватной для познания и управления человеческим поведением.

Итак, мы видим, что задачи бихевиоральной психологии довольно конструктивны. Определив стимулы, которые лежат за той или иной реакцией, мы сможем, оперируя этими стимулами, управлять реакцией. Обратная задача также конструктивна: найдя то определённое соотношение стимулов, при котором получается заданная нами (интересующая нас) реакция, мы сможем произвольно формировать реакции. А если есть такая зависимость, есть возможность оперирования элементами этой зависимости, то естественно поставить финальную задачу: научиться получать заданные формы поведения, управляя системой стимулов (Н. Ф. Талызина). Для этого, конечно же, нужно выделить как некоторые элементарные реакции, так и элементарные стимулы и характер связей между ними. Если мы сможем сформировать таким образом сложные структуры поведения, то сможем заключить, что так они формируются и в действительности. Формируя, мы фиксируем свою деятельность и знаем, как получаются реакции, следовательно, занимаясь формированием реакций, мы одновременно занимаемся и исследованием их происхождения. Это естественно, поскольку реакция с этой точки зрения всегда производится стимулом.

Одним из наиболее важных в бихевиоральной психотехнике является понятие подкрепление, которое не только выступает центральным в бихевиоризме, но и широко распространяется за его пределами. Поскольку подкрепление было впервые выделено в бихевиоральных исследованиях научения, то обратимся к его анализу в том содержании, в котором оно возникает и развивается в бихевиоризме. Проблема подкрепления в бихевиоризме постоянно рефлектировалась и постепенно выдвинулась на первый план теорий научения и педагогической психологии.

Сама идея подкрепления связана прежде всего с именем Э. Торндайка. Уже первая его работа «Ум животных» (1898) стала началом нового направления в исследовании научения у животных и важным пунктом на пути внедрения объективных методов в исследовании процесса научения вообще. Опыты Торндайка строились таким образом, что он помещал подопытных животных (кошек, собак, обезьян, и так далее) в экспериментальные устройства различной степени сложности (так называемые проблемные ящики), на выходе из которых находилось подкрепление. Задача экспериментатора состояла в том, чтобы фиксировать характер двигательных реакций животных, направленных на разрешение проблемной ситуации ради получения подкрепления.

Процесс течения опыта и его результаты изображались в виде кривых научения, на которых отмечались, с одной стороны, число и порядок проб, а с другой — затраченное время или число ошибок. Исследуя эти кривые, Торндайк приходит к выводу, что животное в сущности действует путём проб, ошибок и случайного успеха. Весь процесс научения содержательно трактуется как простое установление связей между внешними стимулирующими ситуациями и реакциями организма. Но во всех экспериментальных ситуациях этого рода всегда явно присутствует подкрепление, на его основе и происходит научение. Это и определило основную направленность теории Торндайка.

В отличие от классического бихевиоризма Дж. Б. Уотсона с точки зрения этого класса теорий, «процесс научения заключается не столько в усвоении новых, сколько в дифференциальном подкреплении некоторых уже существующих связей между раздражителями и ответами, благодаря действию таких специфических подкрепляющих факторов, как фактор «эффекта «Торндайка»… (Монпеллье Ж. Научение // Фресс П., Пиаже Ж. Экспериментальная психология. — М., 1973. — Вып. 4. С. 93).

Но, согласно Торндайку, понятие связи может быть определено только в функциональном и вероятностном отношении. Он считает, что только таким образом можно охарактеризовать эти сложные закономерности. Связь между стимулом S и ответом R возникает тогда, когда вероятность появления R больше нуля, — пишет Торндайк. В отличие от теории И. П. Павлова, например, здесь физиологическое содержание процесса установления связей особенно не уточняется, связь рассматривается просто как «деятельность или определённое состояние нейронов» (Э. Торндайк). Торндайк считает, что физиология образования таких связей не является предметом психологии, но полагает — в духе классического позитивизма, — что задачей психологии является исследование наблюдаемого поведения. За это его критикуют исследователи, ориентированные на физиологическую детерминацию процессов научения.

С точки зрения бихевиоризма в принципе всякое изменение в поведении является научением. А процесс научения заключается в «установлении определённых связей между данной ситуацией и данной реакцией» (Э. Торндайк). Но поскольку всякое изменение есть научение, а само научение есть установление связи между стимулом и реакцией, то эту связь нужно особенно исследовать и измерить. Эта связь может быть слабой или сильной, и задача состоит в упражнении и упрочении этих связей. Каковы же условия их образования? Или как образуются такие связи? Это центральная задача психологического исследования.